Исаак Ильич Левитан. 1954. Автор: М. Алпатов
В бытность свою в имении знакомых Тверской губернии ВладимиркиВладимирка. 1892Холст, масло., 79 x 123Государственная Третьяковская галерея»; мостки, и доски, и даже некоторые кусты своими очертаниями включаются в это движение. Соединение тоскливой неопределенности пейзажа со стремительно втягивающим движением придает картине Левитана «У омута
У омута. 1892Холст, масло., 150 x 209Государственная Третьяковская галерея» (Третьяковская галерея, 1892) исключительное своеобразие. Левитан не стал воспроизводить предания, связанного с этим местом: он не представил мельничью дочку, будто бы нашедшую здесь гибель ( недаром он и услышал преданье уже после выбора места для этюда). И все же картина Левитана производит не менее сильное впечатление, чем «Аленушка
Аленушка. 1881Холст, масло., 178 x 121Государственная Третьяковская галерея» , в которой сходное настроение выражено в фигуре. В самом построении этого пейзажа Левитана есть что-то гнетущее, властно зовущее в подстерегающий, губящий слабого человека омут. Первоначальный небольшой рисунок был увеличен Левитаном до размеров большого, монументального холста, который он писал, по показаниям современников, прямо с натуры. В этом произведении ему удалось придать личному чувству характер эпической силы.
Вечерний звонВечерний звон. 1892Холст, масло., 87 x 107Государственная Третьяковская галерея». В первом ее варианте, под названием «Тихая обитель
Тихая обитель. 1890Холст, масло., 87 x 108Государственная Третьяковская галерея», мы стоим с краю спокойной реки; на противоположном берегу среди зелени выглядывают главки белых церквей, через реку переброшен мостик; за ним видна тропинка, теряющаяся в заросли, которая уводит наш взгляд в глубину пейзажа. Но, видимо, это решение не удовлетворяло художника. При позднейшей переработке берег был отодвинут вглубь, мостик исчез, только лодочки позволяют догадываться, здесь находится переправа; последние лучи заходящего солнца золотят дальние главки церквей и вершины деревьев и сообщают всем предметам характер чего-то недостижимо влекущего. Эти нотки еше сильнее прозвучали в работе над картиной «Над вечным покоем
Над вечным покоем. 1894Холст, масло., 150 x 206Государственная Третьяковская галерея» (Третьяковская галерея, 1893).
Картина отличается небывалым у
величием замысла. Почти всю ее занимает обширное водное пространство нето озера, нето широкой, разлившейся реки. Закатное небо еще отливает лимонно-желтым светом, но из-за горизонта движутся лохматые, огромные, как горы, свинцовые тучи и закрывают полнеба. На фоне этой водной и небесной стихии особенно ничтожной кажется деревянная церковка, с виду избушка, с маленькой маковкой, пригнутые ветром березки и покосившиеся кресты кладбища. В «Вечернем звоне» постройки влекли к себе взор как заманчивое пристанище; здесь они выглядят раздавленными величием природы, могуществом безжалостной стихни. В работе над картиной художник настойчиво стремился усилить впечатление безлюдного простора. Перерабатывая этюд в картину, он затопил водой всю правую часть берега, увеличил водное пространство, поднял горизонт картины и этим еще более принизил создание человеческих рук – маленькую церковку.
Хотя сам художник придавал своему произведению программное значение и заявлял: «Я весь в этой картине», она уступает в поэтической цельности своих образов его лучшим созданиям. Задуманная как размышление о судьбе человека, она приобрела несколько навязчивый иносказательный смысл: небо стало знаком вечности, вода - знаком покоя, грозовая туча и порывы ветра — знаком неумолимого рока, золотистое облачко и церковка выглядят как подобие слабого человеческого существа, ничтожного по сравнению с просторами мира. В отличие от большинства произведений БуряБуря. Дождь. 1899Холст, масло., 154 x 214Саратовский государственный художественный музей имени А.Н. Радищева» с ее тонкими, как прутья, и согнутыми ветром деревьями отличается такой же нарочитостью замысла, как «Над вечным покоем
Над вечным покоем. 1894Холст, масло., 150 x 206Государственная Третьяковская галерея».
В дальнейшем в художнике возобладала привязанность к природе, в нем побеждала потребность говорить языком искусства, и это сообщало его творчеству большую полнокровность, а его грустно-задумчивым пейзажам — чисто поэтическую прелесть. Видимо, сам художник прекрасно понимал свое призвание. Сообщая приятелю о том, что он читал труды философа-пессимиста Шопенгауэра,
уверял, что сам он не станет пессимистом: «Не бойтесь за меня, я слишком люблю природу». И это были не пустые слова. Все богатое многообразное, живописное творчество мастера слу¬жит этому доказательством. Хотя на произведениях Левитана последнего десятилетия лежит глубоко личный отпечаток, художник никогда не повторяет себя. Он широко смотрит на мир, многое примечает в нем и при всей вености своим любимым мотивам выискивает их в различное время года, в различных уголках природы, воссоздает их в разных сочетаниях.